Эдуард Струков — стихи

Card Image
КРЕЩЕНСКИЙ СОЧЕЛЬНИК
 
Задолго до рассвета
беременной Катюхе приспичило на двор.
Она укуталась поплотнее,
надела огромные мамкины чуни
и побежала вразвалочку
по скрипучему январскому снегу
к темнеющему вдали отхожему месту,
где через пару минут с ужасом поняла,
что рожает.
 
Катюхе не было ещё и восемнадцати,
молодой муж был старше её всего на полгода,
и потому всё взяла в свои руки Катькина мать,
растолкавшая и озадачившая всех в доме.
Через полчаса зять уже споро тянул по улице
дровяные санки с подвывающей роженицей,
а Мария Евгеньевна впритрусочку
мчалась следом, приговаривая "ойёйёйёё".
 
Было полшестого утра, и посёлок ещё спал,
на заметённых снегом улицах не было ни души,
крепко давил рождественский морозец,
в тайге жалостно выли окоченевшие волки,
ночь во все звёзды с интересом рассматривала
спешащий куда-то маленький отряд.
 
Из-за угла вывернулся им навстречу
бегавший в самоволку
и нетверёзый ещё солдатик,
сам перепугавшийся такой встречи
и немедленно сгинувший в тартарары.
 
"Мальчик будет!" - обрадовалась знамению
и оповестила дочку Мария Евгеньевна.
Та жалобно прогундосила что-то в ответ,
но терпеть ей оставалось уже немного,
потому что показался впереди тусклый фонарь
горевший у дверей больницы,
большого чёрного поселкового барака,
пропахшего чем-то преотвратным.
 
Молодожён прибавил ходу,
Мария Евгеньевна уже в голос заверещала своё "ойёйёйёё",
а Катька жалостно завыла…
 
А через четверть часа на свет появился я.
 
КАДМИЙ
 
Все мои нынешние аксиомы
суть вчерашние теоремы и гипотезы,
проверенные на собственном горьком опыте.
Вот, например, такое суждение:
у любых сложных задач всегда найдутся
самые простые решения.
 
Возьму для примера кадмий,
тот самый редкий элемент двенадцатой группы,
пятого периода периодической системы Менделеева,
с атомным номером 48,
мягкий ковкий металл серебристо-белого цвета.
 
В конце перестройки оборонным заводам
передали для производства изделия агропрома --
нам ещё повезло, нам повелели делать
какие-то винные фильтры и шкуродёрки,
а вот коллеги делали вообще нечто инквизиторское --
машины дня снятия эпителия с языков крупного рогатого скота.
 
Сказано -- сделано, поехали принимать изделие,
и вроде бы всё понемногу срасталось,
и пошли уже густо птицы-галочки в ведомостях,
но тут на горизонте возник этот чёртов кадмий.
Оказалось, что все болты и гайки винных фильтров
надо изготавливать именно с кадмиевым покрытием.
 
Зачем, почему -- никто объяснить не мог,
но то, что кадмий этот можно добыть
только через межведомственную комиссию Госплана,
и то по специальному решению правительства --
это никого не волновало: "Решайте сами!"
 
Сколько связей и знакомств было задействовано,
сколько дальневосточных яств отвезено в Москву,
сколько государственных умов потревожено --
несть тому счёта, но всё пошло прахом,
и официальным путём проклятый кадмий был нам недоступен.
 
Пришлось высылать в Симферополь специального "толкача",
который тайно выяснил, где на тамошнем заводе хранится кадмий,
в ходе совместного посещения ресторана обаял кладовщицу,
вступил с нею в интимную связь, а потом и в преступный сговор,
похитил со склада пластину кадмия размерами 40 на 20
и аккуратно спрятал её в контейнере, отправляемом
со всякими "шалёшками" для комплектации в наш адрес.
 
Однако в поступившем контейнере кадмия не оказалось.
 
Собралось всё руководство завода,
обшарили каждый метр складской территории,
допросили всех водителей и грузчиков,
долго матерились, быстро нашли виноватых и крайних,
хором молили небо сжалиться -- кадмий исчез.
 
Нет ничего хуже, чем в 25 лет прослыть неудачником.
Если ты везунчик, тебе прощают всё --
опоздания, весёлые алкогольные "забеги в ширину" --
ты любимчик богов, этакий "анфан террибль",
но ровно до тех пор, пока тебе фартит.
 
Помню, как стоял и в бессильной ярости
бездумно лупил кулаком по кирпичной стене склада,
когда меня тронул за плечо инспектор-пожарник Вася,
мой старый добрый знакомый. "Гля, покожу-то чо!" --
с дивным вологодским акцентом сказал мне он.
Потом отвёл и реально показал пальцем.
 
На "чо" стояла большая сковородка с жареной картошкой.
"Чо" было то самое -- 40 на 20 и серебристого цвета.
Запаренные грузчики подпёрли дверь раскрытого контейнера
удачно попавшейся под руку пластиной кадмия -- от ветра,
а проходившая мимо уборщица, хозяйственная тётя Валя,
пристроила полезную вещицу по её явному назначению.
 
Когда Васе отбили все плечи, и завод давно отхохотал своё,
ко мне пришёл грустный зам главного инженера Лёня Зыков.
"Знаешь, я третью ночь не сплю. Это простое изделие.
В нём болты-гайки обычно цинкуют или хромируют...
Почему именно кадмий? В чём страшная тайна?"
 
Так вышло, что мы оба встретились через месяц в Крыму.
Зыков ездил туда по своим делам, я -- по своим,
но нечто свыше свело нас тогда вместе,
мы оба просто заболели этой тайной,
и это был тот самый редкий случай,
когда герои в едином порыве рушат любые преграды.
 
... Он встретил нас с Лёней, как родных.
Ветеран труда, много лет на пенсии, внуки, болячки --
а тут двое ребят прилетели с самого Дальнего Востока,
со всем почётом, икрой-рыбой и уважением,
пьют не пьянея, смотрят в глаза и готовы слушать хоть до утра
бывшего ведущего конструктора "Винмаша":
 
-- Тогда на соседнем участке делали кому-то кадмирование.
Я принёс домой горсть болтов, прикрутил поддон "Запорожца",
и всё -- болты не ржавели,
уже и днище сгнило -- а они всё как новые!
И я подумал, что если поставить кадмиевые болты на наш фильтр,
так им же вечно сносу не будет.
Ну и написал - "покрытие кадмием".
А так-то оно конечно -- там и хром сойдёт, и цинк...
 
Я стоял у плетня и никак не мог накуриться.
Горячий крымский ветер шевелил волосы,
тёплый винный хмель неспешно расслаблял мышцы.
Внутри меня рушился айсберг по имени "Кадмий",
и его тяжёлые ледяные глыбы тонули в фанагорийском вине...
 
Всё оказалось до обидного просто!
А всего-то и требовалось -- докопаться до сути.
И не было бы тогда этих безумств, истерик,
бесконечных поездок и московских кулуаров,
споров на совещаниях, беззакония,
исступлённых молитв по ночам...
 
Нужно было просто остановиться и подумать.
 
Но разве жизнь была бы тогда такой интересной?
 
ТЕСТ НА ХОМО САПИЕНСА
 
теперь, когда люди стыдливо прихорашиваются
стараясь поскорее забыть себя вчерашних
мир снова затягивает
старую заунывную песню про гуманизм
для тебя важно только одно 
запомнить прошлое таким
каким оно было на самом деле
 
сначала всегда приходит морок
 
изначально человек сбалансирован 
в нём пополам насилия и доброты
и ты уравновешен
ты уверен в себе и в своих знакомых
мы ведь все условно добрые люди
так принято считать всегда
но
 
наступают смутные времена
словно кто-то невидимый и оттого страшный
накидывает на город пелену
покрывало из серых дней
и вскоре всех тошнит от дурных новостей
шёпотов, слюны, оскаленных клыков
и тебе становится мерзко душно
от внезапно вспыхнувшей всеобщей ненависти
 
вдруг оказывается
для того чтобы выжить
надо забить на принципы
принять какую-то сторону
и быть чёрно-белым уже не получится
 
нужно стать чёрным
научиться бить людей по живому
толкаться локтями кричать
быть готовым убить и украсть
куда-то зачем-то пытаясь успеть
 
а можно стать белым
и молча сидеть взаперти
жить набравшись терпения и веры
сцепить зубы и не смотреть в окна
на тех, кто пробегает внизу
пряча головы и лица
 
в какой-то момент мир вообще забывает о тебе
он теряет контроль над людьми
их поступки становятся нелогичными
начинается массовый невротический психоз
гаступает лёгкий хаос
и ты остаёшься наедине с самим собой
посреди всеобщего безумия
поддаёшься на миг панике
закрываешься в ванной
тебе хочется кричать бесконечное аааааа
 
ты смотришь в зеркало
и видишь там своё истинное лицо
и отражение пугает 
ты вовсе не человек
ты очумевшая от страха дичь
забывшая Пушкина Толстого и Достоевского
ты просто волк
и любой человек для тебя волк
а вчерашний сосед - кровожадный упырь
 
а потом смерть приходит
в твой собственный дом
и никто не в силах тебе помочь
чума хлопочет в соседней комнате
и близкий тебе человек
задыхаясь, ползёт в туалет по стене
 
диагноз известен, но нечем лечить
лекарств стопроцентных у медиков нет
зато умирать увезут без проблем
врачи заняты логистикой трупов
они говорят прямо - выживай сам
если природа дала тебе свою защиту
у тебя есть неплохой шанс выжить
 
и ты вслушиваешься в себя
пытаясь сам определить сбои в системе
ты круглосуточно живёшь в поисках чумы
внутри самого себя
 
чиновники лгут статистика лжёт
ты сам аналитик и знаешь прекрасно
что честные данные всегда неравномерны
а тут каждый день почти одинаковое число
кто-то вручную ровняет данные
под ранее запрограммированную линию
если сравнить картинки апреля и декабря
понятно, что пандемия стала кем-то управляемой
 
противно и смешно смотреть
как люди, ещё вчера презиравшие маску
всех убеждавшие, что вирус это враки
сегодня истово блюдут режим нуля
безмасочника с кулаками гонят из маршрутки
шарахаются от каждого встречного
и крестят спины собственных соседей
а в храмах молятся, не каясь
какому-то совсем другому, звериному Богу
 
но вот удача, вроде бы всё обошлось
ты просеян сквозь сито
но с ужасом понимаешь
гуманистический эксперимент провален
как только возникает экстрим
человек возращается к исходнику
снова подступают тёмные века
пахнет дымом костров средневековья
тысяча лет прошла ни о чём
тест на homo sapiens не пройден
 
а потом морок уходит с предрассветным туманом
и все вокруг радуются как дети
стараясь поскорее забыть себя
как после новогоднего корпоратива в драбадан
становятся приветливыми участливыми добрыми
но ты уже никому и ничему не веришь
ещё вчера многие из этих людей были крысами
и снова станут ими в нужный час
 
мир вроде бы становится снова привычно уютен
ты уже с лёгким юмором вспоминаешь
прошедший год
воображая себя то ли сталкером в Зоне
то ли героем старой песни Высоцкого
про зачумлённый дом на семи ветрах
 
то ли волком, всё-таки ушедшим за флажки
 
теперь-то ты знаешь
истинное лицо человечества
покольку видел его без маски
и наивное слово "гуманизм"
вызывает у тебя кривую усмешку
словно это грязные чужие трусы
забытые кем-то в школьной раздевалке
 
интересно, сколько ещё у Бога таких миров, как наш?
 
и ты неосознанно начинаешь искать портал
точно зная, что он существует
иначе откуда быть на свете чудесам
ты хочешь сменить реальность
уйти, как когда-то ушёл летним утром Цой
который пел о том, что
не может здесь спать и не хочет здесь жить
 
доброе утро, последний герой
говорит тебе Цой
 
доброе утро, Витя
улыбаясь, ты шепчешь ему в ответ
 
 
САБДАК
 
1. ВРЕМЯ И МЕСТО
 
Сама собою запевает душа в весенней забайкальской степи,
где свежая зелень разнотравья разбавлена белыми цветами,
мелкий оранжевый песок мягко шуршит под ботинками,
а в посеребрённых проводах линии электропередач
с басовитым звоном гудит бурятский варган ветра.
 
Дорога от рудника до станции пролегает с востока на запад,
к полудню солнце начинает нестерпимо жечь левую щеку,
в то время как правую зло обкусывает лютый мороз,
становится и больно, и смешно, но что поделаешь,
приходится обматывать голову чем попало.
 
Вот так — бодро, интересно и весело — шагал я в одиночку
через знаменитую краснокаменскую степь
в то самое воскресенье, двенадцатого июня
тысяча девятьсот девяносто четвёртого года,
направляясь из посёлка Кличка на станцию Маргуцек.
 
В край полузаброшенных рудников и пустынных дорог
завела меня злая судьба взыскателя "мёртвых" долгов,
которые когда-то понаделали здешние предприятия,
закупившие в кредит у нашего управления хлебопродуктов
муки, макарон, пряников и разного прочего товара.
 
Объезжать все эти Шилки, Холбоны, Оловянные, Клички,
проводить три незабываемых и леденящих кровь дня
в полуживом уранодобывающем Краснокаменске,
было занятием утомительным и малоперспективным,
но я был в те года крепкий парень тридцати лет от роду,
и бродяжью душу мою вечно тянуло в неведомые дали.
 
Автобус из Клички в Маргуцек ходил только по рабочим дням,
сидеть ещё сутки в насторожённо затихшем рабочем посёлке
мне никак не улыбалось, здоровья было в избытке,
и решил я прошагать двенадцать километров до станции пешком,
потому как для бешеного зайца двести вёрст не великий крюк.
 
2. ДЕЖА ВЮ
 
За перевалом показалась пёстрая долина ручья Урулюнгуй,
в правом углу которой был виден тот самый мост через реку,
куда мне предстояло через пару часов добраться,
чтобы попасть на небольшую железнодорожную станцию,
обозримую во всей своей красе на склоне большой горы.
 
Дорога из пескогравия была пустынна в оба конца,
ни людей, ни машин, ни животных
ни разу не попалось мне на протяжении пути.
 
Гордое одиночество мне даже понравилось,
но продолжалось оно ровно до той самой минуты,
когда вдруг догадался я о том, что нахожусь в долине не один.
 
Сперва мне начало казаться, будто кто-то смотрит в мою спину.
 
Я напрягся и тут же взмок,
включил боковое зрение, размерил шаг,
сделал пару трюков, проверяясь, как некогда обучали,
но всё было безуспешно,
и вокруг меня царили покой и безмятежность.
 
Вынув сигарету из пачки "Космоса",
я остановился было закурить её,
но, прикрывая огонь зажигалки ладонями от ветра,
случайно посмотрел себе под ноги
и остолбенел —
в метре от меня лежал сигаретный окурок,
выброшенный мною минут двадцать тому назад.
 
При фотографической памяти моей
ошибки быть не могло —
вот приметно покосившийся столбик,
два больших красных камня на обочине,
характерно сплющенный окурок "Космоса"
и вдобавок отпечаток моих ботинок на песке.
 
Я был стопроцентно уверен,
что уже проходил сегодня мимо этого места.
 
Ошалело оглядываясь по сторонам
и пытаясь понять, что происходит,
я метался по дороге от обочины к обочине,
когда впервые
услышал за спиной
тихий неприятный смешок.
 
3. ШАГ НА МЕСТЕ
 
Если бы кто-то рассказал мне подобную историю,
сроду бы сам не поверил в такое.
Выходил из посёлка поутру, а на часах уже обед,
часов пять как в пути, ноги мои гудят,
и по всему давно бы добраться я должен,
но хоть ты плачь,
а остаюсь я всё на том же самом месте.
 
Свои следы встречаю,
Те же самые окурки и камни приметные,
а станция всё так же далеко,
и моста на ту сторону стало совсем не видать...
 
А самое главное,
появился в моей голове голос,
который шепчет мне что-то и хихикает,
а бывает, что даже напевает
то ли песню, то ли заклятие какое-то.
 
И рад бы я избавиться от этого морока,
но никак не получается,
извожусь от отчаяния,
а больше от того, что никак понять не могу,
что же такое со мной происходит.
 
Уж и крестился я,
и "Отче наш" вспоминал,
и пытался голос тот передразнивать,
и криком кричал, просил
— выходи, гад, поговорим! —
только попусту всё,
поселилось это дурное "радио" в моей голове
и выходить оттуда никак не хочет.
 
А тут ещё начали слипаться мои глаза,
потому что дьявольский голос
вдруг стал монотонным и даже ласковым,
он приглашал меня присесть, прилечь,
вытянуть усталые ноги,
расслабить тело...
 
"Плохо дело!" — подумал я.
Заснуть среди бела дня
в безлюдном и непонятном месте —
хуже этого и придумать было нельзя.
 
И тут я вспомнил, как в армии бегал марш-бросок.
Чапаешь себе в строю за привычной спиной товарища,
и то ли спишь, то ли не спишь,
но впадаешь в какой-то спасительный транс,
а иначе десяти километров в снег, жару или дождь
со всем снаряжением бойца никак тебе не пробежать.
 
Иного выхода не было.
Надо было хотя бы добраться до моста,
где текла вода ручья, там можно было бы умыться,
хоть немного взбодрив себя.
 
"Хорошо живёт на свете Винни-Пух!" —
выдохнул я и тяжёлой трусцой побежал по дороге.
 
Через час голос разозлился не на шутку,
он перешёл на гортанный рёв,
он проклинал,
он уговаривал,
и вдруг затих.
 
И тут я увидел мост.
На часах было половина четвёртого.
 
4. РАЗГАДКА
 
В общем, вышло всё как в романе Макаренко:
"крэсав-крэсав, не вчувсь, як и выкрэсав".
Винни-Пух оказался бурятскому колдовству не по зубам.
 
Отстал от меня противный голос.
Я шёл к станции,
превозмогая боль в разбитых ногах,
и всё время прислушивался,
но голос замолчал.
 
Местные мужики рассказали мне про капище,
что до сих пор стоит на горе над станцией,
и про то, сколько солдатиков тут в войну исчезло —
задурит спьяну голову кому-нибудь местный сабдак
и в буран уведёт, а там и поминай как звали.
 
Говорят, что сабдаки на самом деле существуют,
это злые духи местности,
которые вселяются в путников и сводят их с ума.
 
Сабдаком быть — вроде как наказание для шамана,
которого верхние духи за чёрные земные дела
отказываются забрать к себе на небо.
 
Караулит такой изгой-сабдак веки вечные
запасы руды, долину или гору какую,
оттягивается на всяких бедолагах почём зря.
 
Дорога потому и заброшена была,
что шла через проклятые места,
а я по незнанию решил по ним прогуляться.
 
В общем, сильно повезло мне тогда.
Не обошлось, правда, без остаточных явлений.
Пил я тогда и так немало,
а тут прямо как насосом понеслось,
спьяну начал на непонятном языке ругаться,
по ночам бродить незнамо где...
 
А ещё странные вещи вытворять начал,
возьму, бывало, случайного человека за руку
и всё как есть про него рассказать могу.
 
И вот как-то раз ночью проснулся я в холодном поту,
потому что услышал во сне тот самый голос.
"Приснилось," -- подумал я с облегчением,
шлёпая к холодильнику за водой.
И поперхнулся ею, услышав знакомый смешок.
 
5. САБДАК
 
Так проклятый сабдак поселился во мне.
 
 
ОРУЖИЕ
 
1.
 
Я не люблю оружие.
Ещё с армейских времён я возненавидел автомат,
тяжёлую железяку, отбившую мне бок и отмотавшую плечо.
А впоследствии причины не любить оружие
начали увеличиваться в геометрической прогрессии.
Особенно после того, как я стал работать на патронном заводе.
 
Делают автоматные патроны примерно как жетоны для метро.
А вот как, по-вашему, испытывают эти самые патроны?
Думаете, выходит нетрезвый прапорщик в чисто поле,
передёргивает затвор автомата Калашникова
и начинает с озорным матерным криком
шмалять в белый свет как в копеечку?!
 
А вот и нет. Испытания патронов есть скучная проза жизни.
Идут в специальную наглухо закрытую комнату
пенального типа, этакий бункер или скорее тир,
из большого зелёного ящика достают автомат,
намертво закрепляют его в огромных тисках
и пристреливают по мишени, висящей напротив.
 
Садится рядом специально обученный человек
и знай себе целыми днями меняет автоматные рожки,
нажатием пальца на спусковой крючок раз за разом
выпуская их длинными очередями в мишень.
 
Отстреляв определённое количество патронов,
стрелок с тяжким вздохом меняет мишень на свежую,
а использованную, всю в дырках, сдаёт начальнику,
который заполняет протокол испытаний,
замеряя линейкой кучность, разброс и всё прочее.
 
Называется это помещение мимишно — КИС,
что означает контрольно-испытательная станция.
Охраняют его особо бдительно, поскольку
хранится там неимоверное количество оружия,
причём не только простые автоматы, но и пулемёты,
а также всякие прочие секретные штучки.
2.
 
Так вот самым неприятным занятием на свете
после ручного розлива аккумуляторной кислоты в бутыли
стала для меня в заповедные года прошлого века
"транспортировка автоматического стрелкового оружия"
через всю страну из города А в город Б.
 
Так повелось, что каждый год с нашего завода
за оружием для КИСа отправлялась целая экспедиция,
состоящая из двух стрелков ВОХР женского пола
и нашего штатного оружейного экспедитора Андрюши,
который начинал проклинать судьбу, стонать и плакать
ещё месяца за три до начала приготовлений к поездке.
Мы все его стенания и вопли прекрасно понимали,
зная по опыту, что любая поездка с дамами из ВОХРа
в итоге обязательно превращалась в ад.
 
Экспедитору предстояло притащить из Ижевска
под охраной двух суровых женщин с наганами образца 1917 года шесть тяжеленных зелёных ящиков с оружием или патронами.
Никто из этой троицы не мог ни на шаг отлучиться от груза,
не имея права отойти не то что в кассу вокзала, но даже в туалет.
Выйти на станции, чтобы купить пирожок, запрещалось.
Уйти покурить в тамбур вагона считалось преступлением.
 
В общем, шарада про волка, козу и капусту в действии.
 
К концу поездки все эти трое уже настолько ненавидели друг друга,
что начинали писать "закладные" ещё в купе вагона,
не забывая указывать про антисоветские анекдоты,
излишне длительное посещение санузлов, ночной храп,
странное хихикание и всякие двусмысленные намёки.
 
Андрюша ко всему был далеко не ангел, он любил выпить,
а ещё больше обожал втихаря курнуть волшебной травы,
но делал это всегда с большим умением и в меру.
Начальник ВОХР давно точил на нашего экспедитора зуб,
но мне за отсутствием желающих возить автоматы
приходилось до поры до времени конфликт этот смягчать.
 
Но однажды очередная экспедиция накрылась медным тазом.
Где-то далеко в горах за Читой душной летней ночью
Андрюша накурился в драбадан и перепутал полки купе.
Почувствовав под боком крепкое горячее мужское тело,
бабушка-вохровка спросонок подумала о чём-то своём, ужасном,
а потому в одном нижнем белье выскочила из купе,
размахивая табельным наганом,
с истошным криком: "Стой, стреляю, нападение на конвой!"
 
Был жуткий скандал, и Андрюшу от перевозки оружия отстранили.
Престарелая дама с наганом отделалась благодарностью
за проявленную бдительность и поимку злобного маньяка.
Так оружие сделало из обычного торчка героя женских фантазий.
 
3.
 
А КИСом в те времена командовал мой приятель Ким Воронов.
В один предпраздничный день, когда все спешили по домам,
мы с Кимом шли с очередного совещания,
болтая о том, о сём, и совершенно не услышали,
что рысью бегущий следом за нами майор ВОХР
натужно кричит нам в спину: "КИС! КИС!"
 
Ким сразу страшно побледнел, потому как ЧП на КИСе
могло быть только с применением оружия. И точно.
"Там твои перепились и друг друга перестреляли!"
жарко выдохнул чесноком в лицо Киму Воробьёв.
И мы с Кимом побежали. Мы никогда так не бегали,
мы просто за минуту пролетели через огромный цех
и выбежали на КИС, окружённый вохровцами.
 
Как раз в этот момент дверь станции открылась,
и навстречу нам медленно вышел человек,
держащий перед собой в руках что-то страшное –
красное, мокрое и блестящее.
"Не стрелять!" -- заорал Ким, увидев,
как вохровцы лапают кобуры с наганами. –
"Это же Юра Титов, наш электрик!"
 
Странный человек рухнул на колени, потеряв равновесие,
и то, что он так бережно нёс,
рассыпалось перед ним на грязном асфальте.
Это были его собственные окровавленные кишки.
 
Всё оказалось и просто, и сложно.
За мишенями на КИСе были расположены бронелисты,
в стык которых с дьявольской точностью попала случайная пуля,
и отколовшийся с другой стороны от удара стальной осколочек
аккуратно вскрыл проходившему мимо электрику живот,
располосовав по всей ширине его основательно наетое пузцо.
 
Электрик даже не понял, что с ним произошло,
он собирал выпавшие кишки и пытался засунуть их обратно,
когда его увидела охранница, которая поняла всё по-своему
и с визгом побежала на пост сообщать начальнику караула
о якобы произошедшей на КИСе кровавой бойне.
 
Через четверть часа мне позвонил куратор из Главка.
Министр к этому моменту уже знал всё в деталях.
Причём никакого интернета, заметьте, тогда и близко не было.
Киму, как водится, объявили выговор, бронелисты заменили.
Живот Титову зашили, и хирург сказал ему:
"Повезло тебе, что ты пузо отъел. Даже кишок не зацепило!"
Так что быть упитанным иногда всё же полезно.
 
4.
 
Шли годы, и завод остался в далёком прошлом,
и уже казалось мне, что проклятое оружие
никогда больше не явится в мою жизнь...
Однако вышло всё почему-то совсем иначе,
и свинья свою грязь всё-таки нашла.
 
В начале нулевых мне предложили работу
у одного весьма состоятельного человека,
бывшего офицера-замполита ракетных войск,
который стал собственником большого завода
и владельцем частного охранного предприятия.
 
И всё бы ничего, но этот господин по имени Миша
при всей вздорности характера и склонности к эпатажу
был страшным фанатом разнообразного оружия.
Стол его был завален толстенными импортными каталогами,
он с гордостью демонстрировал всем ножи, арбалеты, стволы,
махал под носом моих несчастных менеджеров
настоящей наградной саблей адмирала Горшкова.
 
Любимым его развлечением было зарядить арбалет,
поставить заподозренного в измене к двери кабинета,
приладить тому на голову яблоко или стакан
и под прицелом арбалета с пеной у рта требовать
от несчастного явки с повинной в якобы содеянном.
Или схватить посреди совещания человека за запястье,
занести над его рукой остро отточенный клинок
и закричать: "Будешь делать то, что я говорю или нет?"
 
Многие слабонервные уходили, но некоторые оставались.
Мне бояться было нечего, дело своё я знал,
был достаточно хладнокровен, выучил хозяйские штучки,
от работы никогда не бегал и задачи решать умел.
Ну, что делать, если бзик у человека такой?
Как говорится, в каждой избушке живёт своя бабушка.
 
5.
 
Долго ли, коротко ли, а дела наши вскоре пошли на лад.
Заводы работали, деньги капали, но Миша был неуёмен.
Он решил создать из топ-менеджеров некий элитный клуб,
заставил нас всех купить по дорогому ружью,
и теперь по воскресеньям вместо семейного отдыха
мы ездили на так называемые "стрельбы",
просаживая потом и кровью заработанное
на дорогущие патроны и прочую экипировку.
 
Нельзя играть с оружием, оно этого не любит.
В один прекрасный день Миша подорвался
на собственной гранате "лимонке",
которую зачем-то всегда таскал в кармане плаща.
Он поехал с подругой в теннисный клуб, отыграл пару сетов,
и уже на выходе неудачно выдернул гранату из кармана.
Чека с лязгом отлетела прочь, и Миша упал,
рефлекторно закрывшись от осколков телом девушки.
 
Историю эту потом наш вождь представил публике
как заказное покушение загадочных конкурентов,
но друзья в погонах рассказали мне всё, как было.
Девушка получила в спину и ноги тридцать осколков,
и наш героический Миша даже женился на ней потом,
но брак этот долго не продлился по разным причинам.
Через год Миша в пух и прах разругался с губернатором,
ссору раздул и вынес прямо в администрацию президента,
на него мгновенно завели кучу уголовных дел,
а изъятые при аресте и обыске шального бизнесмена
39 разрешённых единиц личного оружия и сотню кинжалов
с помпой представили потом на суде
как доказательство его кровавых бандитских намерений.
 
За четыре года топтания следствия на ровном месте
наворотили сотню томов из макулатуры и досужей болтовни,
бизнес закошмарили, раскупили за бесценок и просрали,
а Миша наш по приговору суда поехал далеко и надолго,
туда, где след его давным-давно пропал.
 
6.
 
Я не люблю оружие, оно меняет судьбы людей,
развращая их самих и превращая в монстров.
Люди не понимают, что оружие опасно,
что оно может растлить их неокрепшие души.
 
Я заканчиваю набирать текст,
достаю из укромного места
холодное тельце моего старого друга,
долго грею его в ладонях и улыбаюсь.
 
Вот он, маленький шедевр абсолютного зла,
тот самый магический артефакт,
обладание которым делает человека Богом.
Возьми в руку оружие, и все смертные грехи на свете
становятся доступными тебе и разрешёнными.
 
Мой единственный надёжный друг, мой мизерикорд,
ты нужен мне совсем для другой цели,
я знаю, что ты никогда не предашь своего хозяина,
в нужный момент ты сделаешь всё, как надо,
до конца сохранив моё человеческое достоинство.
 
Убедившись в том, что моя воля
по-прежнему сильнее тяги к оружию,
я дописываю последнюю строчку
и спокойно засыпаю.
 
МИШКА
 
1.
 
В городе Эн под самый Новый Год
убили единственного сына судьи Петрова,
раскроили битой череп в пьяной кабацкой драке.
 
Сын, между нами говоря, был засранец тот ещё,
но зачем же за такие мелочи убивать живого человека?
 
Судья на могиле сына поклялся наказать виновных.
 
Случилось вполне себе обычное дело,
накачанная гормонами и водкой молодёжь подралась,
однако следствию было не совсем понятно,
кто же из троих нападавших нанёс роковой удар.
 
Мишку задержали первым из подозреваемых,
и на первом же допросе адвокат уговорил его молчать,
что было сделано не совсем разумно,
потому теперь следователь мог сам лепить дело так,
как ему заблагорассудится.
 
Причастность подозреваемого была доказана,
и морозным январским утром
коллега несчастного судьи-отца
в пять минут отправил Мишку под арест.
 
2.
 
Сидеть в СИЗО парню оказалось трудновато.
 
Во-первых, на воле тридцатилетний спортсмен Мишаня
работал ректором филиала какого-то там университета,
то есть был весьма образованным человеком
с достаточно тонкой душевной организацией,
а таким в тюрьме приходится очень тяжело.
 
Во-вторых, попал он в так называемую "пресс-хату",
где натасканные уголовники-рецидивисты
начали его методичную психологическую обработку
путём "накидывания колпаков" и "нагнетания жути",
чем изрядно расшатали Мишкину психику.
 
Кроме того, адвокаты не нашли ничего умнее,
как отправить его "подельников" на время в бега,
и по сути парень страдал в СИЗО "за други своя".
 
Сам-то Мишка сына судьи точно не убивал,
и я лично вполне ему верю,
но рассказывать следствию правду он никак не хотел,
поскольку наивно и свято верил в то,
что подставлять друзей "западло".
 
Кто только не пытался вразумить упёртого парня!
Однажды к нему на свидание приехал старший брат,
служивший начальником СОБРа где-то в Сибири,
но младшой демонстративно отказался от разговора.
 
Переубедить Мишку было невозможно,
поскольку был он чертовски принципиальным,
с самого детства воспитывался на культе воли и силы,
истово верил в "мужскую дружбу"
и старательно вёл себя "по пацанским понятиям".
 
3.
 
В городе многие уже давно знали о том,
кто на самом деле вынес мозги судейскому сыну,
и хотя судье-отцу не раз и не два шептали об этом,
но горе и чёрная злоба у того самым странным образом
трансформировались в ненависть к Мишке.
 
Сроки уходили,
следствие вроде бы заканчивалось впустую,
но тут кто-то невидимый явно взял дело в свои руки.
 
Через полгода дальних странствий по чужим домам
Мишкины "подельники" сами явились к следователю
и в один голос дали показания о том,
что их друг есть главный "убивец".
 
Мишка приходил с очных ставок сам не свой,
он падал на занавешенную простынёй "шконку",
хватал потрёпанный томик Шекспира
(парень пытался учить в тюрьме английский язык!),
и молча лежал так часами в своём закутке
с совершенно белым лицом и слепым взглядом,
катая по выбритым щекам крупные желваки.
 
Самое страшное было в том,
что вчерашние друзья топили его по полной,
вместо убийства по неосторожности
обвиняя в предумышленном убийстве,
от чего предстоящий Мишке срок рос как на дрожжах.
 
Сведущий читатель давно должен был догадаться,
что всё это происходило неспроста,
дело шилось быстро, умелыми крупными стежками,
и направляла события из-за кулис уверенная рука
судьи Петрова, поклявшегося отомстить за сына.
 
Начался судебный процесс,
исход которого был вполне понятен,
потому как вёл его давнишний петровский приятель,
Мишка на суде по-прежнему отмолчался,
заявил в сотый раз, что невиновен,
и получил свои полновесные пятнадцать лет.
 
Карательная операция правосудия завершилась,
и судья Петров принимал поздравления,
благодаря коллег за помощь и содействие.
 
4.
 
Прошло немало лет, многое стёрлось из памяти,
но забыть печальную Мишкину историю я никак не могу.
 
Один мой давнишний знакомый,
который сам был некогда федеральным судьёй,
рассказывал мне кое-что о той корпоративной этике,
что заведена нынче в судейских кругах,
и запомнился мне один его интересный пассаж.
 
Знаете, какой у судей первый тост в любом застолье?
"ЗА НАС! ЗА БОГОВ!"
Точнее не скажешь.
 
Древнегреческие боги, одержимые земными страстями,
были жадными, завистливыми, гневливыми, жестокими
и далеко-далеко не самыми праведными...
 
Как же так получилось, что в христианской стране
судьи, гуманисты с априори высокой моралью,
стали вдруг считать себя языческими богами?
 
Прощает ли их за это Бог?
Верят ли они в Него?
Вспоминают ли о Нём, вынося свои решения?
 
Сомневаюсь.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Посылал Вам прошлым летом первый опыт верлибра. Включу к имеющимся.
 
ДЕДОВО РУЖЬЁ


1.

Дедово ружьё лежит в чулане.
Пыльное, холодное, тяжёлое.
В коробке с десяток патронов.
"Вот оно то, что надо!" —
со странным облегчением думаю я.

В детстве я был редкостным говнюком.
Вряд ли нормальный ребёнок
решит застрелить собственного деда.
А я мечтал об этом лет с семи.
И пытался это сделать дважды.
Но — обо всём по порядку.

Едва произведя на свет,
юные родители сплавили меня в деревню,
а сами уехали в город искать лучшей доли.
Это был конец шестидесятых.
Детей в деревне было мало,
я рос, как Маугли — среди собак, лошадей и коров.

Я даже понимал их язык.
Да-да, вы зря смеётесь —
животные разговаривают между собой.
А ещё я часто бродил по лесу,
забирался в самую глухомань
и при этом почему-то ни разу не заблудился.

Дед мой был фельдшером,
лечил людей, как умел,
пил, конечно, безбожно —
впрочем, как все тогда.
В пьяном виде бывал дед ужасен,
мы прятались кто куда,
одна бабушка безропотно
принимала его пьяную злобу.

Бабушка работала акушеркой,
хозяйство было на ней немалое:
конь, корова, куры, свинья, русская печка, большой огород
и я.
Пьяный дед бил её подло —
в грудь, в живот, чтоб синяков не было видно.
А кулаки у фронтовиков были ой какие тяжёлые!

Я ненавидел деда пьяным.
Тот валился на диван прямо в грязных сапогах
начинал орать, требуя к себе внимания,
потом лез драться.
Я храбро бросался защищать бабушку,
но дед бережно меня отпихивал,
вообще-то он очень любил меня.

Но однажды я страшно разозлился
и выволок из чулана вот это самое ружьё,
грохнул его на стул перед диваном,
крикнул полусонному деду — "сдохни, гад!"
взвёл курки и выжал спуски.

Ошарашенный дед долго не мог успокоиться.
На моё и дедово счастье
патронов в стволах тогда не было,
а сейчас вот они, лежат на столе,
тускло отсвечивают капсюлями —
бери нас, заряжай, пали!


2.

Прошло немало лет.
И вот дед лежит на том же самом диване,
мычит и стонет —
у него полностью разрушилась речь,
узнаёт только меня да бабушку,
зовёт меня сынком и долго держит за руку,
регулярно и с наслаждением ходит под себя.

Месяц назад мы забрали его из психинтерната,
плачущего, потерянного, всего в синяках.
Мне никогда не забыть тот жуткий день,
то сырое, давящее свинцом небо,
в котором от края до края был разлит ужас.

Дед теперь как ребёнок.
Только крепкий, огромный,
неподъёмный, как колода.
Соседки приходят пожалеть бабушку,
но помогать ей никто не спешит.
Мне невыносимо видеть всё это.
Зачем так жить?

Я в деревне по просьбе родителей,
я — студент второго курса института,
самоуверенный циничный юноша.
По вечерам я сбегаю из дома
пить мерзкую местную водку с кем попало.

Однажды, в промозглый осенний день,
когда бабушка уходит в магазин и на почту,
я осторожно выношу дедову "тулку" из чулана,
сажусь возле дивана на табурет,
кладу ружьё на колени
и пристально смотрю деду в глаза.

Я хочу, чтобы он понял меня,
и похоже, он что-то понимает.
Он почему-то радуется, как ребёнок,
он волнуется, он силится мне что-то сказать,
тычет на ружьё, тянет пальцы к стволам.
— Да, — слышится мне. — да, сынок! Ну!

Тяжёлый морок сгущается в моей голове.
Я знаю — дед в моей абсолютной власти,
никто и никогда не станет разбираться,
как сумасшедший старик добрался до ружья.
Любая российская деревня хранит и не такие тайны...
 
3.

Кто-то другой просыпается во мне —
и это точно не человек.
Страшным усилием воли
я не пускаю этого зверя за флажки.
Спасибо физической закалке,
полученной в летнем стройотряде —
я еле-еле успеваю отодрать
чугунные дедовы пальцы,
цепляющиеся за цевьё
в опасной близости от спусковых крючков.

С трудом перевожу дух,
понимая, какой же я дурак.
Зачем я приволок это чёртово ружьё?
Оказывается, я очень люблю жалею своего деда.
А когда любишь человека,
то можно немного его и потерпеть.
Вся моя ненависть куда-то исчезает за полсекунды.
Я улыбаюсь деду: "Живи, старый!"
А он почему-то вдруг горько и безутешно плачет...

Назло всем чеховским заветам
от греха подальше
вечером того же дня
я меняю чёртово ружьё вместе с патронами на самогон.

Дед умрёт через три долгих месяца,
на неделю пережив Андропова,
бабушка проживёт одна ещё тридцать пять лет,
я вырасту, постарею,
научусь на старости лет писать верлибры,
похороню бабушку
и только тогда
наконец-то расскажу всю эту историю.

Добавить комментарий

Войдите или заполните поля ниже. Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *


Card Image
Из подборок, присланных на конкурс, прошедший в рамках фестиваля LitClub ЛИЧНЫЙ ВЗГЛЯД «ПОЭЗИЯ СО ЗНАКОМ ПЛЮС – 2020»… Читать дальше
Card Image
УТРО   1.   Нагретая смыслом ладонь одиночества. Горка сахарного песка перед кофейною чашкой. Мельхиоровой ложкою оказанные кофе… Читать дальше
Card Image
"...Читая стихи Владислава, попадаешь в новую реальность, созданную удивительным современным способом... " (Юлия Малыгина) "...Многие стихи Владислава звучат,… Читать дальше
Card Image
"...Стихи Вадима умеют смотреть в быт, но при этом оставаться невыразимыми..." (Юлия Малыгина) "...В стихах Вадима композицию запускает… Читать дальше
Card Image
По словам Андрея Родионова он родился в пятницу 8 января около полуночи, и знаменательно, что день его 50-летия… Читать дальше